Main menu



Андрей Варсобин

Необходимое предисловие


Этот материал был написан в 2002 году и тогда же опубликован в газете «Петербургский Союз журналистов».
Почему мы решаемся предложить его сегодняшним читателям нашего сайта? Потому, во-первых, что эпоха, в которой жил и работал Андрей Константинович Варсобин, стала уже историей, и молодые журналисты, к сожалению, мало, что знают о ней. Говорю «к сожалению», ибо, как известно, без прошлого нет будущего. Поэтому знать и понимать прошлое необходимо, особенно людям нашей профессии.
Во вторых, в этом, еще таком недавнем прошлом, были свои жертвы, свои злодеи и свои герои. В том числе и в ленинградской журналистике. Один из ее героев, несомненно, Варсобин. Не в том смысле, что совершал нечто героическое, а в том, что являл собой героя своего времени, олицетворял порядок вещей, при котором мы жили. Сказать по правде, трудно жили. Впрочем, и сейчас журналистам живется нелегко. Но это особый разговор.
Андрей Варсобин тоже жил трудно, но «держал удар». И, может, поэтому был излишне строг и скрытен. Его уважали и боялись.
Мне довелось как-то целый месяц провести с ним в Москве на курсах повышения квалификации в ВПШ.

То ли стать мне президентом США,
То ли взять да и окончить ВПШ, –


пел Высоцкий про эту самую Высшую партийную школу на Миусской площади, куда нас, редакторов областных российских газет, каждое утро доставлял из гостиницы «Россия» специальный автобус.
Москва – мой родной город, и мне хотелось ходить по нему, встречаться с друзьями, а не слушать дурацкие лекции.
«Отметь меня», – просила я Андрея, смываясь после очередной партийной накачки.
«Ты дождешься», – посмеивался он снисходительно, но всегда отмечал в журнале мое присутствие при моем отсутствии. А когда я в какое-то из воскресений предложила ему: «Пошли, я тебе хоть Москву покажу», ответил: «Зачем? Я знаю, как добраться от вокзала до ЦК, мне этого хватит».
И я с изумлением поняла, что он вовсе не шутит.
Если бы не тот визит к нему домой, о котором рассказывается в предлагаемом вашему вниманию материале, мы, Лена, Лариса и я, никогда бы не узнали, каков он на самом деле, Андрей Варсобин. За внешней строгостью и сухостью, скрывался, оказывается, человек недюжинных страстей, глубоко понимавший многое и многих. И все это открылось в одном разговоре! В разговоре о детстве, о войне, о родителях, о женщине, так счастливо ставшей уже на излете жизни его второй женой.
Прочтите и вы про все это. Кстати, когда ему принесли газету с этим материалом, он позвонил в Союз и сказал: «Ну, молодец, почти что ничего не наврала…» В его устах это было высшей похвалой.


Варсобин известный и неизвестный

Андрей Варсобин Андрею Варсобину – 75! В сентябре эту дату отметило петербургское журналистское сообщество. Были речи, цветы и подарки. Кто в нашем цехе не знает Варсобина! Он, как правильно было замечено, олицетворяет собой целую эпоху в ленинградской – петербургской журналистике. Но вот что удивительно: мы, как выяснилось, очень немногое знаем об этом столь знакомом всем человеке. Как и время, его воспитавшее, был он всегда суров и скрытен. Никому и в голову бы не пришло спросить, каким ты был в детстве, кто твои родители... Ведь о том, «где росли мы, где цвели и жили», лучше всех знали соответствующие органы, советский же человек всегда предпочитал не слишком о себе распространяться, усвоив с молоком матери устрашающий лозунг: болтун – находка для шпиона. И если бы не счастливый случай, мы так и не узнали бы интереснейших подробностей этой биографии.

Едем в гости. Водка или вино, цветы или конфеты? Что предпочтительней? Наконец, ре­шаем, что вино и конфеты. И ко­нечно, фотографии из архива Союза журналистов: Варсобин на трибуне, в президиуме, в ре­дакции, в группе товарищей, а еще рядом с Романовым, а еще на ступеньках Георгиевского зала Кремля...

Он встречает нас – Лену Шаркову, Ларису Шефер и меня на лестничной площадке: увидел из окна, как мы идем через двор.

– Ну, входите, входите. Не опоздали...

Стол Столыпина. Пер­вое, что нас поражает, – это письменный стол. Огромный, как бильярд – красное дерево и зе­леное сукно. Вот это стол!

– По легенде, он принадле­жал самому Столыпину, – по­смеиваясь рассказывает Андрей Константинович. – Когда его со­брались выкидывать на свалку, я его купил.

Стеллажи, стеллажи, книги, книги и этот впечатляющий стол, за ним только государственные вопросы решать.

Дворянин Завадс­кий. Дед Андрея Варсобина, отец его матери, был дворяни­ном. Но важно не это, важно, что он был крупным ученым-филоло­гом, профессором, знавшим че­тырнадцать (!) языков блестяще и пять (!) похуже.

Во время блокады профессо­ра Завадского по личному рас­поряжению Жданова вывезли из Ленинграда в Сталинабад (Ду­шанбе), в эвакуацию, и тем спас­ли от голода и обстрелов.

Дед имел огромное влияние на внуков, был строг, требовал, чтобы Андрей и его сестра Лика (Анжелика) являлись к нему каж­дую неделю с табелем, проверял отметки. Ясно, что с плохими от­метками лучше было вообще не являться, поэтому учились при­лежно.

Ноги придётся ампу­тировать. Родители перееха­ли в Пушкин, и в первый класс ма­ленький Андрюша пришел в пушкинскую школу. На костылях. За год до этого случилось несча­стье: его, шестилетнего, сбила машина, когда он решил отпра­виться из детского сада на рабо­ту к маме в ГОИ (Государственный оптический институт). Было это на Васильевском, и перед тем, как потерять сознание, ребенок на­звал свою фамилию и адрес.

– Обе ноги придется ампути­ровать, – бесстрастно сказал отцу хирург детской больницы. Отец немедленно забрал сына и нашел других врачей. Целый год после сложнейших операций мальчик пролежал в гипсе.

Зато все мы знаем результат – таких могучих людей, как Андрей Варсобин, надо еще было поискать.

Андрей Варсобин Андрей Варсобин

Фарфоровая селедоч­ница и две собаки. Когда началась война, ему было три­надцать лет, и скоро должно было исполниться четырнадцать. Немцы наступали стремительно, Шушары пылали, а город Пушкин вот-вот мог оказаться за линией фронта. Школьный приятель прибежал к Андрею: надо уходить. В доме, кроме Андрея, две собаки. Роди­тели на фронте, и даже старшая сестра, наспех закончившая меди­цинские курсы, уехала с санитар­ным поездом.

Куда уходить? Конечно, в Ле­нинград, к деду. Побросал в рюк­зак кое-какое барахлишко и, бе­режно завернув, положил туда старинную фарфоровую селедоч­ницу. Почему селедочницу? Ско­рее всего, неосознанно. Навер­ное, именно эта красивая вещь показалась неким знаком дома, символом прежней, довоенной, мирной жизни.

Так и пришел к деду на улицу Рубинштейна с селедочницей и двумя собаками, пробравшись сквозь войну, которая уже греме­ла повсюду.

«Целую тебя в нос». В той довоенной жизни осталась и девочка Ира, одноклассница, дружившая с Андреем. Она ниче­го не знала о нем – где он, жив ли, куда его забросило военное лихолетье. И вдруг случайно ус­лышала, что он в эвакуации, в Алма-Ате. Она тоже в эвакуации, но за сотни верст от Казахстана. Как найти знакомого мальчиш­ку в людском взбаламученном море? А очень хочется найти, сказать ему, что она его не забыла. И как «на деревню дедушке» Ира пишет в Алма-Ату в одно из двух известных ей советских учрежде­ний – в Гороно: «Пожалуйста, по­могите отыскать Варсобина Анд­рея...»

И – о, чудо! – ее просьбу ус­лышали, мальчишку разыскали, сообщили ее адрес и он написал ей письмо. Война стала общей бедой, общим испытанием для людских душ. Одни от этого оже­сточались, черствели, другие – и таких было гораздо больше – со­страдали, помогали, открывались навстречу друг другу. Именно та­кие люди помогли Ире найти Ан­дрея.

«Целую тебя в нос», – написал он ей. И эту трогательную, смеш­ную фразу она помнит до сих пор.

...На снарядные ящи­ки мы газету кладем.

Это – из песни про войну.

Не столы настоящие
Украшают наш дом –
На снарядные ящики
Мы газету кладем.
За страну белорусскую
Выпьем первый бокал
С той заморской закускою,
Что союзник прислал.

Впервые именно от Варсоби­на я услышала эти слова. Ехали все вместе на журналистский пле­нум в Москву и в вагоне вспоми­нали всякие любимые песни. И Андрей вдруг запел эту. Ничего про него толком не зная, я реши­ла, что он, должно быть, воевал в Белоруссии.

Оказалось, нет. Он опоздал на войну. Пошел добровольцем, когда еще и восемнадцати не было, едва упросил Фрунзенский воен­комат (это уже в Ленинграде после эвакуации), чтобы взяли. Но ар­мия так же стремительно, как ког­да-то немцы на Восток, шла те­перь на Запад, и в 44-м семнадцатилетних пацанов уже под пули не посылали.

Служил на флоте, в Кронштад­те, и день Победы встретил в Кронштадте. Вот откуда в нем эта всегда угадываемая военно-мор­ская косточка.

Андрей Варсобин

Жаль, что вас не было с нами. Ей-богу, жаль, потому что это был замеча­тельный вечер. Вечер воспомина­ний и открытий. Вспоминали мно­гое и многих. Эпоха Варсобина – это десятки людей, десятки судеб, так или иначе связанных с ним. Скольким помог, скольких в люди вывел!

Но дом Варсобина – вовсе не мемориал, здесь плещется совре­менная жизнь со всеми ее пере­менами и противоречиями. Вы­росли дети, растут внуки, каждый день с ворохом новостей возвра­щается из школы жена, она уже пятьдесят лет в одной и той же школе учит ребят математике.

Ее, гостеприимную, обаятель­ную, жизнерадостную зовут Ири­на Викторовна. Это – представь­те себе! – та самая девочка Ира из их общего довоенного детства. Шесть лет назад пути и судьбы бывших одноклассников пересек­лись вновь. Настоящий сюжет для романа!

Дочь Ирины Викторовны, так­ же, как и дочь Андрея, зовут Ира. Вот сколько теперь Ирин вокруг него, и это замечательно!

Здоровья вам, Андрей Кон­стантинович, тепла и благополу­чия вашему дому!

Магда АЛЕКСЕЕВА



Необходимое послесловие

Он умирал трудно. Терял сознание, переставал узнавать окружающих. Но только не Ирину, свою первую, еще школьную, и последнюю любовь. Она неусыпно, неустанно была в больнице при нем. Вместе с ним (так она говорила потом), уходила от нее ее жизнь. Вместе с ним (это мы и тогда понимали, и сейчас знаем) уходила эпоха, в которой журналисты назывались «подручными партии», а журналистика – «приводным ремнем» от партии к народу.
Нечто похожее пытаются сделать из журналистики и сейчас. Островки сопротивления в виде «Новой газеты», радиостанции «Эхо Москвы» и журнала The New Times общей картины почти не меняют. Выходит, эпоха ушла, чтобы вернуться? Та самая эпоха, которая ломала, подчиняла себе даже таких сильных людей, как Андрей Варсобин, председатель нашего Союза журналистов, главный редактор «Ленинградской правды».
Будем же помнить его.