Дмитрий Терентьевич Хренков вспоминается мне как человек бури и натиска, несомненный лидер, человек, необычайно стремительный в своих решениях, владеющий стратегией и тактикой битвы за свою идею. Ростом он был с генералиссимуса Суворова, носил такую же, как полководец, прическу с хохолком на макушке и обладал пронзительным голосом, в котором преобладали жизнеутверждающие нотки.



Его вулканичество Хренков

Дмитрий ХренковВойна кидала его на одни позиции, мирная жизнь – на другие. Но чем бы он ни руководил – отделом ли армейской газеты, Пушкинском ли театром, Лениздатом или журналом «Нева», везде он был несомненным вожаком не по должности, а по существу, как бы сейчас сказали – креативщиком (хотя в его времена это слово еще не было в моде). К нему притягивались люди, ощущавшие мощь его силового творческого поля. Он фонтанировал идеями. А когда не без волевого решения партийных инстанций он отошел от активной общественной жизни, то и тогда не поддался своей участи пенсионера. Как литературовед, близко знавший объекты своего исследования, он всегда был в работе за писательским столом.

С Дмитрием Терентьевичем меня познакомил радиожурналист Матвей Львович Фролов. Они были друзьями, питерцами одного поколения да к тому же и людьми одного общественного темперамента. Хренков, услышав от друга мою «производственную характеристику», тут же включил меня в свою символическую картотеку, как человека, который в какой-то ситуации может ему понадобиться. И в начале 80-х такой случай представился.

Звонит мне среди дня в редакцию ЛенТАСС знакомый пронзительный голос. Я сразу узнал Дмитрия Терентьевича, который был в тот момент главным редактором серьезного партийного издательства – Лениздата. И без всякого разгона Хренков предлагает мне написать книгу о боевом и профессиональном пути фотокорреспондента газеты «На страже Родины» Николая Хандогина.

– Я Колю Хандогина сто лет знаю, еще с войны. У него сохранилась куча военных фотографий. Напишите о нем книгу, и мы ее издадим, проиллюстрируем снимками.

По ходу разговора у меня родилось встречное предложение: сделать книгу не об одном, а о пяти военных фотокорреспондентах, которые были живы, здоровы и доступны для общения. Хренков быстро согласился, но предупредил: времени мало, потому что это все надо успеть сделать к победной дате. К тому моменту у меня уже сложился хороший авторский дуэт с моим другом – тассовцем Виктором Ганшиным, который был на одиннадцать лет старше меня и успел подростком хлебнуть горькой доли на оккупированной фашистами территории.

Как делали мы книгу в паузы между репортерской работой – это отдельная история. Но в жесткий график мы, как ни странно, уложились и в назначенный день положили на стол главного редактора Лениздата объемистую рукопись под названием «Одна секунда войны». Он был ее первым читателем и первым рецензентом, который не заставил нас долго ждать. И когда спустя дней пять он мне позвонил, то вместе ожидаемого «молодцы, спасибо, здорово сработали!», в трубке раздалось:

– Ну, вы, ребята, даете!.. Вы врите, врите, да знайте меру!..

– А где вранье, Дмитрий Терентьевич? – поинтересовался я.

– И вы еще спрашиваете – где вранье! Зачем вы придумали блокадные дневники Хандогина? Да Коля, к вашему сведению, двух слов связать не может. А вы цитируете какие-то его дневники!..

Пришлось нам звать на помощь самого Николая Ивановича. Принес он нам свою тетрадочку с дневниковыми записями блокадных лет, которые поначалу не решался нам показать: стеснялся своих грамматических ошибок. Этот-то дневник мы и предъявили Хренкову в качестве вещественного доказательства. Что и говорить, Дмитрий Терентьевич был просто ошеломлен такой неожиданностью!

За «Одну секунду войны» мы с Виктором Ганшиным были отмечены премией Союза журналистов СССР. Книга стала библиографической редкостью, на нее ссылаются исследователи, как на документ времени. И как не вспомнить, что началось это все со звонка в редакцию, со светлой идеи, сверкнувшей в голове замечательного человека, прошедшего всю войну.

Вторая история, связанная с Дмитрием Терентьевичем, случилась в середине 90-х. Не стало старейшего питерского радиожурналиста Матвея Фролова. И мне поручили сделать книгу о нем, составив ее из воспоминаний коллег и друзей. Все эти мемуарные страницы сложились в «репортаж-воспоминание», где вместе с журналистами сказали свое слово Михаил Аникушин, Андрей Петров, Даниил Гранин, Кирилл Лавров, Алексей Баталов, Лев Додин...

Дмитрий Хренков написал для этой книги воспоминания «У микрофона – его величество факт», вспомнив очень яркий эпизод боев в районе Невской Дубровки в ноябре 1941 года. Подписался он под своими заметками как журналист и писатель. Но лично для меня, как для редактора-составителя, не менее ценным вкладом Дмитрия Терентьевича был листок со стихотворением «Вольный сын эфира». Это была страница, как бы извлеченная из толстого академического издания, с тестом стихотворения «Вольный сын эфира», посвященного Матвею Фролову.

Сын Льва, родитель терпеливый Львенка 1,
О снизойди к нам, дай ответ,
Как ты при этой работенке 2
Сумел дожить до столь преклонных лет?

Как девственница, напряжен эфир,
В мольбе и страхе, в радости он снова,
На всю страну, на весь подлунный мир
Летит, не умолкает голос М.Фролова.

Не зависть – прочь изыди, суета,
Пусть старость над тобой не будет властна,
И коль тебе не хватит ста 3,
Возьми, пожалуйста, все полтораста!

Все будет так. В исторьи мирозданья
Об этом скажут красною строкой:
Неутолимый демон, дух изгнанья
Витал над грешною землей 4.

А сноски в виде академических литературоведческих примечаний были такие.

  1. Речь идет о Матвее Фролове, известном радиожурналисте.
  2. В штурме Зимнего не участвовал, но не раз сотрясал Дворцовую своими репортажами.
  3. «Не хватит ста» – труднопереводимое журналистское выражение, имеющее двойное значение. В данном случае – не хватит ста граммов спиртного.
  4. Строки, заимствованные у ближайшего предшественника М.Фролова М.Ю.Лермонтова (1814-1841). См. у последнего «Демон», «Валерик» и др.

Когда-то этот сюрприз был сочинен к дню рождения Матвея Фролова и украсил дружеский капустник. Ну а для меня это была лучшая подсказка для названия будущей книги. Так что с чувством юмора у Дмитрия Хренкова было все в порядке. А сама презентация книги «Вольный сын эфира» – первой в городе персональной книги об одном журналисте! – стала общим праздником для всех кто вложил в нее частицу своего труда – труда благодарной памяти.

Доводилось мне и в других эпизодах так или иначе пересекаться с Дмитрием Терентьевичем. Однажды, зайдя в редакцию журнала «Нева» на Невском, я стал свидетелем кипучей жизни его редколлегии. Видимо, сдавался очередной номер, кипела работа, все были очень озабочены. В разгар этой редакционной круговерти раздался звонок. Хренкову звонил балкарский поэт Кайсын Кулиев. Надо было слышать, как сердечно, по-братски говорил с ним Дмитрий Терентьевич! («Кайсын, дорогой! Все получил, не волнуйся. Приезжай в Питер, всегда тебе рады»). Если не ошибаюсь, речь шла о подборке стихов, которые планировалось опубликовать в переводах Михаила Дудина.

Такими же теплыми были отношения главного редактора «Невы» с другими народными поэтами большого Союза – Расулом Гамзатовым, Мустаем Каримом, Давидом Кугультиновым...

В 1976 году Дмитрий Терентьевич познакомил меня с поэтом Всеволодом Александровичем Рождественским, попросив его прочитать мои стихотворные опусы. Мэтр, окруженный густым табачным дымом, прямо при мне прочитал целую пачку моих стихов, что-то предложил вычеркнуть, что-то добавить и сказал под конец: «Пишите побольше о нашей современности, о человеке труда, не прячьтесь в кусты от реальности». Конечно, для меня это была очень важная встреча. Намечалась первая журнальная публикация в «Неве», где Рождественский, если не ошибаюсь, вел отдел поэзии. Только вот переделывать и переписывать я почему-то ничего не стал. Мне важнее было сделать для себя какие-то выводы.

Но именно в те 80-е, во времена редакторства Хренкова, в «Неве» могли быть впервые напечатаны мои детские стихи. Там многие годы выходила страничка для детского чтения. Я подготовил подборку, ее проиллюстрировал великий карикатурист и книжный график Владимир Александрович Гальба, который очень тепло ко мне относится. Уже эти стихи с черно-белыми картинками стояли на заветной страничке, и я получил от редактора отдела письмо, в котором сообщалось в каком номере подборка будет напечатана. Но судьбе было угодно, что именно с этого номера детская страничка выходить перестала. Оказывается, Дмитрий Терентьевич страничку эту не любил, давно собирался ее закрыть. И так совпало, что закрыл он ее именно на моих стихах. Но это мне вспоминается сейчас, как забавный анекдот из прошлого.

Дмитрий Терентьевич Хренков был ровесником моего отца. Я преклоняюсь перед этим отважным поколением с его неиссякаемым запасом жизненного оптимизма.

Олег Сердобольский,
корреспондент ТАСС с 1966 года
На снимке: Дмитрий Хренков, 90-е годы. Фото Валентина Голубовского