Main menu



Парадокс существования лучших из нас

Матвей Фролов. Парижский музей Родена начинается сразу за садовой решеткой. Ступаешь за ворота, видишь «Мыслителя» и внезапно понимаешь, что это время и место, а не только гений художника вылепили великую скульптуру. Время и место. Нельзя вообразить себе в этом музейном саду «Рабочего и колхозницу», например. Другое время, другое место. Так с человеческой судьбой, которая суть характер. Какой смысл гадать, каким был бы наш незабвенный Мотя, окажись он современником иной, не этой эпохи. Не этой, которая жестоко гнула и мяла людей и о которой сколь провидчески, столь и трагически сказал поэт:

Я человек эпохи Москвошвея...
...Попробуйте меня от века
оторвать…



Вот почему, думая о Матвее Фролове, я чаще всего вспоминаю его в коридорах Смольного, романовских коридорах, где он (это я и тогда понимала) чувствовал себя, как рыба в воде и, одновременно, – как рыба, вытащенная из воды. В этом и состоял в те глухие годы парадокс существования лучших из нас. Таким был, например, Саша Осипов, Александр Сергеевич Осипов, человек редкой порядочности. Недаром они с Матвеем прекрасно понимали друг друга. Спасительная, хоть и скрываемая от посторонних глаз ирония, позволяла выносить невыносимое. Это как у Вознесенского: «Невыносимо, когда насильно, а добровольно – невыносимей».

Мы добровольно согласились выполнять некие правила игры. Вся разница состояла в том, что кое-кто вовсе и не считал это игрой. Таких было даже немало, но, разумеется, это не Фролов и не Осипов.

Однако и их тоже иногда захватывало всерьез. Это когда дело касалось назначений-перемещений. Помню, как мы с Леной Шарковой по легкомыслию своему удивлялись, наблюдая в «Красной стреле» по пути на какой-нибудь очередной журналистский пленум, как наши старшие товарищи часами и со страстью обсуждают, кого куда и когда назначат. Вот тут уже было не до иронии. Тут они становились своими в своей среде: от перемещений-назначений зависело все, могли нарушиться налаженные связи, поменяться сферы влияния… В сущности говоря, и сейчас в этом смысле мало что изменилось в тех же смольнинских коридорах, но тогда все выглядело гораздо жестче. Жестче, бесчеловечней, бессмысленней. Из-за какой-нибудь чуши собачьей можно было легко вылететь с работы, сойти с круга, а ведь работа и означала жизнь. Для таких, как Матвей Фролов, во всяком случае.

Все главное в журналистской профессии было в высокой степени присуще ему: отточенность взгляда, мгновенность реакции, чувство слова и юмора. Не его вина, что многие годы эти великолепные профессиональные качества ставились на службу Его Величеству Протоколу. Не дай Бог пропустить, не отразить какое-нибудь протокольное партийное мероприятие! На это уходили силы, нервы, время. И оставался часто невостребованным редкий репортерский талант. Наверное, он один знал (да еще верная Ира), сколько горечи это ему доставляло…

А для всех нас, среди нас, жил неистощимый, неунывающий, полный жизни и доброты человек. Настолько полный жизни, что никому и в голову не приходило, что совсем скоро мы начнем писать воспоминания о нем, а он будет лежать на Серафимовском кладбище под высокими деревьями, и они одни останутся с ним навсегда.

Магда АЛЕКСЕЕВА




Вольный сын эфира - книга о Матвее Фролове

книги на сайте Вольный сын эфира

Впервые в электронном варианте на сайте СПбСЖ.ру публикуется книга об одном из лучших российских радиорепортеров и отце-основателе Союза, блестящем журналисте и удивительном человеке Матвее Львовиче Фролове (1914 – 1995) >>>