«Если вы видите Попова, значит, вы в театре»

Леонид Попов«Если вы видите Попова – значит, вы в театре», – эту шутку повторял весь театральный Петербург. Попов был идеальным зрителем, благодаря которому многое из того, что происходило в нашем театральном мире, вообще приобретало смысл. Кто еще из театроведов мог бы методично отсматривать одну за другой работы малоизвестных театров-студий или незрелые студенческие опусы, кто еще мог отслеживать жизнь спектакля от премьеры до снятия с репертуара? Только Попов. Для него не существовало мелочей. Он умел отыскать крупицу искусства, отбраковав тонны сценического «шлака».

Это – слова из предисловия к замечательной книге, собравшей под своей обложкой статьи, эссе, портреты, созданные Леонидом Поповым за недолгие годы его профессиональной жизни.

Журналист, театровед, театральный критик, он прожил всего 33 года и 3 месяца.

Ольга Шервуд, работавшая с ним рядом в отделе культуры «Вечерки», после его смерти написала о нем в нашем журнале «Невский,70». Мы повторяем сегодня этот очерк.

Леня пришел работать в «Вечерку» в ноябре 1991 года – постоянно (до того он опубликовал у нас несколько материалов как практикант из ЛГИТМиКа). И, смею уверить, его карьера – такая, какой она состоялась, – могла выстроиться только в этой газете и только в эти безумные годы.

Все сошлось. С одной стороны, «Вечерка» всегда была менее официальна, чем «Ленправда», – и потому в ней никогда не культивировался усредненный стиль, который превращает автора в информатора на темы искусства. Что, как вы понимаете, автора просто уничтожает. С другой стороны, «Вечерка» – издание не молодежное, как «Смена», – и в ней всегда больше писали об устоявшемся, зрелом, классическом, нежели об андеграунде или иных маргинальных проявлениях искусства. А Леня был воспитан и обучен именно в традиционной культуре. Это вовсе не значит, что был чужд всему иному – от капустнического намека на вольнодумство в шестидесятые (передавшегося детям ленинградских интеллигентов) до артистизма самодеятельных студий и театров, где эстетическое противостояние шаблону позволяло потом взрослеть и возвращаться к основам.

Леонид ПоповБолее того. Во времена новые, когда продажность, эта неотъемлемая черта профессии, стала главной, и в «Вечерке», как и повсюду, начальники требовали «больше светской жизни» (где она у нас, скажите?) и заявляли «никому не нужны ваши заумные рецензии», в первую очередь именно Лене удалось отстоять честь профессии «повседневного» театрального обозревателя в обыкновенной городской газете. Попросту говоря, его тексты были хороши, очень хороши, хороши настолько, что никто не решился бы действительно запретить ему их писать – или, тем более, уволить Леню.

Таким образом, пространство и время (конкретные пространство и время) создавали его. Но и он, что удается единицам, создавал это конкретное пространство и это весьма определенное время. Образом своих действий.

Почему он сам не уходил из «Вечерки», хотя имел возможность публиковаться и делал это повсюду? – Да потому, что только здесь, в силу и слабость многих обстоятельств, Леня мог напечатать обзор театрального сезона – на полосу, и так, как он сам считал нужным. Он не хотел быть зависимым – а фактически каждое московское издание (пожалуй, кроме «Экрана и сцены», столь же нищего, как и «ВП») могло оставить от текста даже не рожки с ножками, а бесформенную выпотрошенную шкурку.

Хотя, конечно, нервов ему попортили изрядно – ибо он, человек с идеалами, плохо переносил то, что не укладывалось в его систему координат, – всяческую конъюнктуру и пошлость, претенциозность и глупость; вспыльчив был, иногда повышал голос, губы совсем утончались, делался жестким; потом довольно быстро остывал. Он был умен, но иногда ум приходилось употреблять на то, чтобы всего лишь более или менее достойно выкрутиться из навязанной ситуации, а всем ясно, сколь много этих ситуаций на театре жизни и в жизни Театра. Он был великодушен, – и если и рассказывал мне о кознях каких-нибудь театральных деятелей, которым «не угодил», – то никогда не тянул это свое о них впечатление дальше следующей премьеры или роли. У него было потрясающее чувство юмора, читатели его репортажей и заметок это знают, и был внутренний трагизм, который в тех же текстах прозревали лишь невероятно чуткие и не могли это себе объяснить. Он был превосходно, легко и серьезно, трудолюбив, и только зависть брала, как он успевает столь многое увидеть, прочитать и осмыслить. И сделать.

В последнее время стал тороплив. Если мне казалось, что какую-то фразу надо поправить – не правил, вычеркивал, иногда и абзац. Мыслей и чувств было много, не скаредничал. Спешил – нет, не подумайте банальность – просто спешил побывать и там, и там, и повсюду. И про все написать. Сил хватало, он чувствовал, что может объяснить все, что захочет объяснить.

Теперь я пишу о нем… Не сказать и сотой доли; не умею передать чего-то очень своеобразного, очень обаятельного, что составляло Ленину сущность. И пусть не прозвучит неправильно – счастлива была, услышав, как точно и тонко говорили о нем, прощаясь, режиссеры и актеры, герои его статей. Теперь все это осталось в книжке о Лене. Самосознание и культура города Питера, без сомнения, со смертью двух критиков – Сережи Добротворского и Лени Попова, потеряла страшно; новые такие теперь нарастут ли?

Но была еще и газетная повседневная работа – гранки, снимки, полосы, редактура чужих текстов, беготня по пресс-конференциям, цейтнот, авторы толпами, практикантки стайками, пирожок в буфете, вечно не соединяющий телефон и очень маленькая цена за строки. Мы делили с ним это всё почти десять лет; он умел поддержать, как брат, пусть и младший. И никто никогда не узнает, как по утрам, встречаясь в своем кабинете, пока еще пусто-тихо, мы обсуждали вчерашний вечер – и получалось, что я побывала не только в кино, но и в театре. Почему-то я помню сплошь солнечные утра…

Ольга Шервуд