Известная телеведущая и автор популярных в прошлом программ «Детский вопрос», «Погода в доме», «У всех на виду», а ныне Уполномоченный по правам ребенка Светлана Агапитова поделилась своими воспоминаниями о работе на телевидении и уходе в «чиновники». И рассказала о сложностях новой профессии, о том, что с журналистами старается общаться как с коллегами и считает, что в журналистике и работе Уполномоченного очень много общего. (см. часть 1)

Ребенок должен жить в семье

– Оказавшись на государственной должности, Вы испытывали сложности в общении с бывшими коллегами, как они отнеслись к Вам в роли чиновника?

– В самом начале меня, конечно, обижали некоторые посылы, что вот, Агапитова изменила журналистике, пошла в чиновники, она предатель. Это было неприятно. Когда я шла на эту должность, то даже не знала, что стану чиновницей – была сверхзадача. Конечно, я достаточно болезненно реагировала на какие-то выпады в отношении себя, но потом взаимоотношения наладились. Но я все равно стараюсь с журналистами общаться как с коллегами, как будто и не уходила. Любая заявка, любые вопросы – мы открыты и никому не отказываем. На это все и нацелено, потому что нам скрывать нечего: что есть – то и есть. Был период, когда полностью поменялся состав журналистов. Те, с кем я работала, перестали приезжать – появились совсем молодые. С Лайфом (телеканал LifeNews, просуществовавший около года после закрытия «100 ТВ») эта история была неприятная, когда туда набрали детей из провинции, они приезжали и, не понимая ни специфики, «на голубом глазу» задавали какие-то вопросы. Им даже неважно было, что ты им ответил – главное засветиться. Конечно, вот такой уровень журналистики, мягко говоря, меня не очень радовал.

– Комментируя непростые решения, например, закон Димы Яковлева, кто в Вас больше говорил: журналист или чиновник?

– Когда я только начинала работать, рубила правду-матку. У меня была такая максималистская позиция по поводу того, что Уполномоченный может говорить всегда и все, что думает, если он считает, что это в интересах ребенка. Жизнь пообтесала, научила, что не все так просто. Да, ты должен выражать свою позицию, но, может быть, в менее резких формулировках, не вынося в публичную плоскость какие-то моменты взаимоотношений с органами власти – законодательной и исполнительной. Больше стараться переубеждать людей, от которых зависит решение, в какой-то повседневной работе, во время совещаний, круглых столов, при личных встречах, а потом уже, если есть результат, об этом сообщать. Что касается той ситуации с законом Димы Яковлева, то мы озвучивали, что Уполномоченный не имеет права давать заключение на какие-то законы, но, тем не менее, то, что ребенок должен жить в семье – это постулат. И ему без разницы, какая эта семья – американская, итальянская или российская. Эта позиция звучала серьезным диссонансом всему тому, что происходило в официальных средствах массовой информации. Но, собственно, поэтому она так и запомнилась. Наверное, никто больше не мог тогда, пребывая в здравом уме и трезвой памяти, находясь на государственной должности, сказать что-то против. Хотя некоторые пытались. Я же помню, что и Лавров сначала сказал, что «обезумели», и в Министерстве трудсоцразвития тоже что-то говорили, и Валентина Ивановна. Когда только начиналась эта ситуация, они как-то пытались воззвать к здравому смыслу, но, видимо, не хватило сил, принципиальности. Я помню, Тюльпанов тогда сказал, что он тоже против принятия этого закона, но он просто не пришел на голосование. Это тоже позиция.

– Вы и по другим поводам смело высказывались.

– Я и до сих пор считаю, что Уполномоченный не может быть против семьи. То, что происходило на федеральном уровне со стороны Павла Алексеевича (Астахова), конечно, меня не очень устраивало. Пока он работал, журналисты часто пытались противопоставлять меня ему, задавая вопросы: «Если Астахов сказал то-то, что Вы по этому поводу думаете?» Поскольку у нас не всегда точки зрения совпадали, то часто получался конфликт. А журналистам что надо? Конфликт. Но у нас, слава Богу, нет вертикали власти. Федеральный Уполномоченный при Президенте сам по себе, а мы тут в регионах по своим законам работаем и взаимодействуем с местными властями.

Спасибо, коллеги!

– Я не один раз могу повторить, что петербургское журналистское сообщество оказалось гораздо более сильным, сочувствующим и понимающим, чем некоторые СМИ на федеральном уровне, которым подкидывали какие-то мерзости и они, не задумываясь, все это публиковали. Все-таки в Питере все журналисты, с которыми мы предыдущие пять лет работали, знали эту ситуацию, и очень многие в своих материалах нас поддерживали. Они старались объективно разбираться в ситуации, и было много хороших материалов о том, что нам удалось сделать. Думаю, что второй срок – это была не только наша победа, но и наших СМИ. Поэтому большое спасибо, коллеги!

– Что Вас больше всего угнетает, когда Вы общаетесь с журналистами? Хочется ли, чтобы Вам задавали другие вопросы и рассказывали не так и не про это?

– Меня очень расстраивает, что журналисты реагируют только на что-то скандальное. А когда что-то хорошее случилось, никто ведь не приедет и не спросит. Хотя у нас много чего хорошего происходит: и тем помогли, и этим. У нас на сайте вся эта информация висит, но почему-то она никого не интересует. А вот происшествия с детьми привлекают много внимания.

– А в эксклюзивных интервью Вы правите собственные ответы, записанные журналистом?

– Сейчас почему-то заведено присылать тексты интервью на согласование, хотя я не знаю зачем: я считаю, если ты ведешь публичную деятельность, то должен отвечать за свои слова и не исправлять их потом. А когда заранее вопросы присылают, это же вообще ненормально. Если журналист договаривается с человеком об интервью, он обрисовывает ему общий круг вопросов, на какую тему хотелось бы поговорить. А когда от него требуют вопросы, чтобы проверить, нет ли там подвоха, вдруг чиновник что-то не то скажет – ну это бред полный, как, собственно, потом, когда присылают интервью на согласование. У нас пресс-служба смотрит тексты, но проверяет только фактологию, чтобы неточностей или искажений не было.

– Зря Вас упрекали в предательстве, Вы «неправильный» чиновник – остались журналистом.

– А знаете, я вообще думаю, что в журналистике и работе Уполномоченного очень много общего. Во-первых, надо уметь слушать, а слушать иногда очень тяжело. Столько горя и несчастий, о которых я здесь выслушиваю, конечно, не было на телевидении. Когда у меня бабушки плачут на приемах, на самом деле, это искусство, и искусство в том числе журналистики – умение выслушать, посочувствовать, если удастся, то помочь. Но даже если мы не можем помочь, настолько запущенная ситуация, они уходят немного успокоенные и говорят: «У вас это единственное место, где хоть можно выговориться». Наверное, немаловажно, что у меня публичных выступлений достаточно много: семинары, конференции, где тоже помогают журналистские навыки, когда ты можешь сформулировать свою мысль. А вообще, мне иногда снится кошмарный сон, что я опаздываю на прямой эфир. Я бегу по коридору и опаздываю на передачу.

– Может, это ностальгия?

– Не знаю, но сон начал сниться после того, как я реально опоздала на прямой эфир на две минуты, и он преследует меня всю жизнь. Тогда у меня была серьезная эмоциональная встряска. У меня завис компьютер, как это всегда бывает, в самый неподходящий момент. А мне надо было в блок новостей поставить информацию о Чечне. Поскольку компьютер завис, я не могла распечатать текст и отдать его на «суфлер». Мы тогда сидели на четвертом этаже, а студия была на первом. Обычно хватает времени, чтобы ведущий отправил на распечатку свои тексты, которые ожидал «суфлер», вальяжно спустился, поправил макияж и сел «в кадр». А тут такая техническая неполадка! Я понимаю, что и без этой информации не могу, и компьютер висит – не распечатать. Идут последние минуты перед эфиром, состояние жуткое. Уже 19.28, а эфир в 19.30. И я, лихорадочно нажимая на все кнопки, наконец, отправила тексты и на «суфлер», и на распечатку, и пустилась бежать в студию. Я бегу и понимаю, что уже 19.30 и «суфлер» не успеют включить, потому что им надо еще отредактировать и отформатировать тексты. Пока я бежала, на мониторе была заставка часов, а когда я влетела в студию и, запыхавшаяся, неприпудренная, пристегнула микрофон, они поставили заставку «Информ ТВ» на 30 секунд. Поскольку я очень быстро бежала, то не успела отдышаться, и первый большой кусок, где надо было читать основные новости, выглядела, как взъерошенная курица, которая еще и заикается, потому что «суфлера» нет. Это было самое ужасное воспоминание в жизни. На две минуты из-за меня задержали вечерний эфир. Это был очень серьезный проступок.

– А сейчас Вы хотели бы вернуться на телевидение? Оно ведь сильно изменилось?

– Да, оно, конечно, очень сильно изменилось, хотя я смотрю «78 канал», который стал вместо «Лайф-ньюса», там такая неплохая команда, и мне кажется, они возвращаются к традиции петербургского телевидения, «сотки», там поднимают чисто питерские темы. В информационную редакцию, наверное, я уже не хочу возвращаться. Это удел более молодых, задорных. Авторскую программу вести, может быть, и хотела бы. Мне осталось два с половиной года работать в должности Уполномоченного, и если я к тому времени буду не очень старенькая и не в маразме, то, в принципе, конечно, есть у меня одна мысль. Но делиться ей пока не буду (смеется).